Еще с IV века, со времен Константина, народы и империи часто называли себя «христианскими».
Но может ли нация или империя быть «христианской»? Что происходит, когда она провозглашает себя таковой?
Обращение Константина казалось чудесным ответом на молитвы. Гонения прекратились. Христианство стало привилегированной религией Римской империи. Церковь и государство слились воедино. Христианство стало модным. Последовал массовый рост числа верующих и государственное финансирование церквей. Наблюдался всплеск номинального христианства.
Но Евангелие было искажено, «приручено» властью, обесценено. Церковь поддалась искушению дьявола, предложившему мирскую власть, которую Иисус отверг в пустыне. Она попала в ловушку Константина.
Здесь мы видим первую опасность «христианской империи/нации»: вера формируется властью, а не послушанием.
В 800 году нашей эры Карл Великий был коронован как император «Священной Римской империи», руководствуясь идеей создания объединенной христианской Европы. Цель казалась благородной: цивилизация, основанная на вере, справедливости и порядке. Однако обращение в христианство порой насаждалось силой закона. Тысячи саксов, оказавших сопротивление, были казнены или высланы. Христианство стало неотъемлемой частью имперской экспансии.
Вот и вторая опасность: вера становится обязательной, а не добровольной.
Евангелие, которое распространяется посредством убеждения и свидетельства, начинает ассоциироваться с принуждением. Церковь обретает влияние, но теряет свою добродетельность и духовную независимость.
Когда в 1095 году папа Урбан II провозгласил Первый крестовый поход, война представлялась как духовное дело. Воины сражались с крестом на щитах, веря в святость своей борьбы. Результатом стал не только конфликт с мусульманскими державами, но и насилие в отношении евреев и восточных христиан. Крест — символ жертвенной любви — превратился в знамя завоевания.
Здесь опасность усугубилась: самой войне придали сакральный смысл.
Протестантская Реформация бросила вызов авторитету Рима, но сохранила константиновскую модель. Протестантские правители становились главами национальных церквей. Вероисповедание было привязано к территории: быть англичанином означало быть англиканином; быть шведом — означало быть лютеранином.
Британская империя наглядно продемонстрировала всю эту сложность. Там христианство сыграло значительную роль в формировании моральных представлений, образования и гуманитарных движений, как, например, в борьбе Уильяма Уилберфорса против рабства. Вместе с тем христианская идентичность стала ассоциироваться с британской мощью и культурным превосходством. (Три государства, где монарх, глава государства или верховный лидер до сих пор остается высшей религиозной властью, — это Великобритания, Ватикан и Иран).
История повторяется: христианство становится частью цивилизационной идентичности, а не просто личной верой.
Это оставило после себя неоднозначное наследие, в котором подлинный гуманитарный прогресс соседствовал с культурным господством. После столетий религиозных войн опыт слияния церкви и государства научил Европу следующему: ни церковь не должна контролировать государство, ни государство — церковь.
Этот болезненный урок способствовал формированию приверженности современной Европы принципам свободы вероисповедания и плюрализма. Однако сегодня, когда вновь раздаются призывы защитить «христианскую Европу» или «христианский Запад», снова возникает опасность угодить в ловушку Константина.
В России связь между церковью и государством также весьма очевидна. При Владимире Путине, поддерживаемом патриархом Кириллом, Россия представляется защитницей христианской цивилизации. Война, в том числе вторжение в Украину, преподносится в духовной плоскости. Национальная судьба облекается в теологическую риторику. Когда вера и власть сливаются воедино, церковь рискует стать соучастницей реализации национальных амбиций, а не критиком несправедливости.
Виктор Орбан в Венгрии говорит о защите «христианской Европы». Он обращается к христианству как к культурному наследию, неразрывно связанному с границами и идентичностью. Однако в данном случае христианство выступает скорее в роли культуры, нежели следования учению Христа. Вера становится символом принадлежности, а не призывом к преображению.
Опасность заключается в изоляционизме: посторонних людей воспринимают как угрозу христианской идентичности, а не как ближних, которых нужно любить.
В Конституции Соединенных Штатов отцы-основатели правильно решили вопрос отделения церкви от государства. Однако сегодня в окружении Дональда Трампа Америка вновь представляется страной, на которую возложена божественная миссия. Политическая борьба облекается в духовную риторику. Противников рассматривают не просто как тех, кто не прав, но как угрозу Божьим замыслам.
Опасность очевидна и реальна: христианство превратилось в орудие для того, чтобы «сделать Америку великой», а не для того, чтобы приносить свободу всем народам.
Украина представляет собой особый случай. Столкнувшись с вторжением и разрушениями, нация, естественно, черпает силы для сопротивления в своем духовном наследии. Церкви сотрудничают в духе инклюзивного плюрализма, оказывая поддержку солдатам и пострадавшим. Духовная риторика укрепляет национальное единство под руководством Владимира Зеленского. Но и здесь необходимо противостоять искушению сакрализировать национальную борьбу. Ведь даже справедливое дело может быть возведено в ранг абсолюта.
Тем не менее Украина дарит и надежду. Многие украинские христиане открыто пытаются найти ответ на вопрос, как защитить свою страну, сохранив при этом верность Евангелию. Этот нелегкий поиск может помочь Украине избежать повторения ошибок прошлого, когда идентичность заменила ученичество, власть перекроила богословие, враги были дегуманизированы, а страх стал движущей силой веры.
Нация может быть сформирована христианскими ценностями — справедливостью, правдой, достоинством, состраданием, — но она не может быть христианской в том смысле, в каком христианскими могут быть общины или христианами – отдельные люди. Функция государства — осуществлять власть.
Следуя за Иисусом Христом, церковь должна быть совестью государства. А не просто его духовником.
До следующей недели,
