Лозунг «Никогда больше» появился после Второй мировой войны и возник из обещания не допустить повторения ужасов Холокоста.
Со временем он превратился в универсальное обязательство выступать против расизма, дискриминации и насилия, а также стал призывом к действию в различных правозащитных движениях.
Но с ростом популистского национализма, политикой сильной руки и отказом от международного права и порядка, а также уходом поколения, которое помнит ту войну, лозунг «Никогда больше!» рискует потерять свой смысл на наших глазах.
Давайте вернемся к тому, как появился этот лозунг.
Три еврейских личности особенным образом помогли разработать моральную парадигму, выраженную в этой фразе:
- Забывание, по словам Эли Визеля, дает злу вторую жизнь.
- Освенцим, предупреждал Примо Леви, был не аномалией, а тем, на что способен человек: «Это произошло, значит, может произойти снова».
- Зло, по определению Ханны Арендт, было чем-то пугающе обычным — «банальным», бюрократическим, законным, уважаемым. Это означало «никогда больше» не быть равнодушным, а не просто «никогда больше» не допускать лагерей. Величайшие преступления ХХ века были совершены не монстрами, утверждала Арендт, а обычными людьми, которые подчинялись, соглашались и отводили взгляд.
Таким образом, лозунг «никогда больше» никогда не касался только прошлого; это было предостережение относительно человеческой природы. Одного морального потрясения было недостаточно. Этот призыв нужно было институционализировать.
- Польский еврей Рафаил Лемкин придумал слово «геноцид» в 1944 году после потери 49 членов своей семьи, поскольку тогдашнее законодательство не имело термина для обозначения этого преступления.
- Герш Лаутерпахт, польский еврей, родившийся недалеко от Лемберга (ныне Львов), разработал концепцию «преступлений против человечности», перенеся центр тяжести с «государства как главной ценности» на «человека как главную ценность».
- Судья Роберт Джексон был ключевой движущей силой создания и стратегии Нюрнбергских процессов (на трибуне на фото выше). Он настаивал, чтобы преступников судили не выстрелом в голову, как того хотела часть американского военного командования, а через юридический процесс — через суд, правила и доказательную базу.
Эти люди верили, что закон может ограничить власть, когда мораль оказывается неспособной. Результатом их работы стали Конвенция о геноциде (1948) и Всеобщая декларация прав человека (1948).
Часто не замечаемые, но крайне важными были голоса христиан, призывавшие к покаянию и ответственности.
- Карл Барт настаивал на том, что Церковь не может скрываться за нейтралитетом. Молчание, по его мнению, само по себе было политическим актом соучастия.
- Дитрих Бонхёффер (казнен в 1945 году) стал посмертным свидетелем того, что ученичество может потребовать сопротивления, даже ценой большой жертвы.
- Церкви также были вынуждены провести болезненный самоанализ. Немецкие протестанты признали свою коллективную моральную вину в Штутгартском исповедании вины (The Stuttgart Declaration of Guilt) 1945 года. Вера без мужества стала соучастием. Вера христианина, который не берет на себя ответственность за мир, перестает быть настоящей. Нейтралитет, настаивал Бонхеффер, не является невиновностью, когда царит несправедливость.
Архитекторы новой Европы запустили европейский проект не как экономическую мечту, а как дисциплину мира. «Никогда больше войны между нами» стало политическим эквивалентом этого лозунга. Суверенитет государств и совместная ответственность, связывающие бывших врагов взаимной зависимостью, начиная с угольной и сталелитейной промышленности, были направлены на то, чтобы сделать войну между партнерами материально невозможной. Робер Шуман, Конрад Аденауэр, Альчиде Де Гаспери — все они, сформированные диктатурой, тюрьмой или изгнанием, — верили, что примирение должно быть системным, а не эмоциональным. Это был моральный проект, и Шуман настаивал, что ему нужна душа.
Пустой девиз?
Но память, передаваемая поколениям, не имеющим такого жизненного опыта, рискует стать бесполезной. Нам нужно вновь вспомнить, почему вообще появился лозунг «Никогда больше».
Ведь основополагающее обещание Европы подвергается испытанию. Европа была построена на убеждении, что закон имеет значение, что границы недопустимо менять силой, что политика должна формироваться на основе памяти. Если Европа не может отстоять эти принципы, ибо они дорого ей обходятся, то «Никогда больше» становится пустым лозунгом.
Мы наблюдаем возвращение тревожных признаков – с обеих сторон Атлантики: дегуманизирующий язык («паразиты», «вредители», «предатели»), узаконенная дискриминация меньшинств, ностальгия, используемая в качестве оружия («сделаем нашу страну снова великой»), нормализованная ложь и презрение к правде, а также нейтралитет, представляемый как мудрость. Это не новые тенденции. Мы узнаем их по 1930-м годам.
В преддверии четвертой годовщины кровавого и фатального вторжения Путина в южную соседнюю страну Украина задает жесткий вопрос: что означает «Никогда больше», когда действия с признаками геноцида, документируются в режиме реального времени, но по-прежнему трактуются как «сложные»?
Украина заостряет внимание на этом кризисе. Массовые депортации детей, уничтожение идентичности, сознательные нападения на гражданское население, культурное уничтожение, отрицание национального существования, язык «перевоспитания» и «переписывания истории» — все это не аномалии войны, а отголоски самых мрачных страниц европейской истории. Именно для предотвращения таких преступлений и было разработано послевоенное право.
«Никогда больше» не означает, что зло не вернется. Это значит, что когда зло вернется, оно будет идентифицировано, ему будет оказано сопротивление и оно будет пресечено. Оно требует памяти, которая беспокоит, а не памяти, которая утешает. Оно задает вопрос, верит ли Европа по-прежнему в то, что она когда-то провозгласила: что человеческое достоинство непреложно, а молчание перед лицом жестокости является соучастием.
До следующей недели,
